ТАЙНА

И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя; ибо это число человеческое. Число его шестьсот шестьдесят шесть (Откр. 13: 16–18).

Слово «тайна», как мы видим, играет в свидетельстве апостола знаковую роль и предлагает сосредоточить внимание на имени, которое за ним следует. И пусть не покажется странным, что всё связанное с прочтением имени и подсчитыванием числа так на-поминает зашифрованное послание. Пусть не покажется нам это слишком мелким в сравнении с грандиозностью видения Иоанна Богослова — не нам определять степень важности той или иной части этого текста. Да, можно сказать, что в текст Откровения вставлен некий шифр, позволяющий прочесть правильно один, на первый взгляд не самый значительный, отрывок, и что сам этот шифр занимает куда больше места, чем то, что он призван рас-крыть. И мы, оставив в стороне рассуждения о масштабах Откро-вения, всего лишь постараемся проследить за указаниями автора (а указания эти несомненны). Причины, побудившие апостола прибегнуть к такой своеобразной маскировке, кажутся нам впол-не естественными, и в дальнейшем мы ещё коснёмся этих при-чин. Но сейчас вернёмся к слову «тайна», пред-упреждающему

оглашение имени. Иоанн Богослов предлагает нам раскрыть тай-ну имени, написанного на челе жены, и мы со всяким смирени-ем её раскроем, ибо при наличии множества указаний, намёков и символов от нас требуется лишь связать воедино то, что вполне очевидно и лежит на поверхности, но в виде разрозненных фраг-ментов. Нам не нужно получать никакого нового «откровения» для того, чтобы разобраться с именем и с числом, — слишком много чести и для нас, и для зверя. Да и сам апостол строго нака-зал не добавлять «слов пророчества» (Откр. 22: 18), подразумевая, очевидно, невозможность прибавления к Откровению именно пророческих слов, а не комментариев (то есть просто слов). И не только в смысле прямого вписывания их в книгу, но и в смысле невозможности уничижения данного пророчества в его целост-ности и полноте. Всё необходимое в тексте уже есть — остаётся применить к нему простой здравый смысл…^*

Чело блудницы несёт на себе явный знак, и это первое и, пожа-луй, самое заметное указание апостола, поскольку чело с именем в тексте Откровения уже упоминалось: «...Положено будет начерта-ние на правую руку их или на чело их...» (Откр. 13: 16). Рука блудни-цы тоже не пустует. В ней — чаша со всякой нечистотой, то есть — деяния её. Содержимое чаши, таким образом, изображает ровно то самое, что начертано на лбу — блуд, мерзость и нечистоту.

Нам непременно следует разобраться с «рукой» и с «челом», иначе мы рискуем угодить в ловушку лукавого, пытаясь угадать антихриста по его рисункам или каким-нибудь другим матери-альным приметам на наших лбах или на лбах и на руках наших ближних. Ведь многие из нас уже совершенно готовы к тому, что всем вот-вот начнут давать «в руки» бесплатные намагниченные

* «...Вся эта картина запечатлевается неким мистическим шифром, обозна-чающим имя зверя через число этого имени. Он предваряется особым под-чёркиванием его значения: «здесь мудрость». Здесь разумеется, конечно, не высшая божественная премудрость, но определённая, конкретная мысль, как бы некоторый мистический секрет. Эта земная мудрость не предполагает для себя вдохновения высшей премудрости, но лишь ум: «кто имеет ум» (ο εχων νουν) практический (а не теоретический, созерцательный, «чистый» разум), здравый смысл, хитрость и лукавство, как это и соответствует низменному предмету этого разумения. Речь идёт теперь о том, чтобы «сосчитать», то есть узнать, подглядеть, определить «число зверя». Это возможно и доступно для человека...» (Сергий Булгаков, прот. Апокалипсис Иоанна. М., 1991. С. 114).

карточки и вставлять в мозг компьютерные «чипы», после чего всё сразу станет ясно и можно будет уходить в горы — или идти на мученичество, чтоб только не допустить никакой клеймящей нас электроники…

От идеи всякого физического «начертания» стоит решительно отказаться, прежде всего потому, что в таком случае мы явно от-делываемся слишком легко. Ну да, в крайнем случае нас замучают. Но готовых к мученичеству сейчас куда больше, чем тех, кто не принимает зверя и никогда его не примет. Мучиться же, не же-лая принимать электронный паспорт, пенсионное удостоверение, кредитную карту или какой-нибудь ещё продающе-покупающий документ — значит пострадать не за Христа, а как бы «против ан-тихриста», который, вероятней всего, окажется и не антихристом никаким, а просто очередным самодуром... Так можно пострадать и из-за отсутствия симпатии к какому-нибудь очередному поли-тику, в голове у которого одни реформы по разным заниматель-ным для него образцам. А самое печальное, что, принимая такое «мученичество», можно запросто иметь в себе настоящую анти-христову печать и даже не догадываться об этом.

Разумеется, вполне может оказаться и так, что сатана заста-вит нас принять политический, а не религиозный выбор. Такое уже встречалось в человеческой истории неоднократно. Но важ-но помнить, что дьявол охотно применяет всевозможные уловки с целью отвлечь нас от правильного пути, а мы, в свою очередь, уж слишком часто «уловляемся» — клюём на разные политиче-ские, экономические и просто административные реформы, видя в них свидетельство непременной близости антихриста. Между тем «чело» и «рука», скорее всего, говорят об образе мысли и обра-зе действия в единстве и согласии со зверем. Именно этого будет добиваться антихрист, и это будет его главной целью — не просто внешняя лояльность, а внутренняя покорность зверю, согласие с ним. Заставить мыслить и действовать для пользы зверя, сделав «начертание» не на лбах людей, а в их сердцах, — вот что является целью сатаны^*.

* Совершая различные действия в мире, человек так или иначе подразуме-вает их разделение на главные и второстепенные. И именно правильному разделению Господь научает человека в первую очередь: главным для него

Но можно ли напрямую сопоставлять начертание на челе блуд-ницы с тем начертанием, которое будет положено на поклонивших-ся зверю? Возможность такого сопоставления зависит, в частности, от того, чьё имя написано на челе блудницы — её самой или зверя, на котором она сидит. Это не такой сложный вопрос, чтобы на него было невозможно ответить, и не такой простой, чтобы отвечать од-нозначно, в том духе, что имя принадлежит только тому, на ком оно выведено. Ответ на этот вопрос можно найти в словах Ангела, по-казывающего пророку видение: «…Что ты дивишься? я скажу тебе тайну жены сей и зверя, носящего её...» (Откр. 17: 7; курсив мой. — И.Б.). Мы видим из слов Ангела, что тайна жены и зверя — одна…

Ещё одно указание, направляющее наши поиски, можно уви-деть в словах апостола об «уме, имеющем мудрость» (Откр. 17: 9), который нужен для того, чтобы понять, что скрывается за обра-зами его видения. Как мы помним, именно ум несколькими гла-вами раньше требовался для того, чтобы рассчитать число зверя: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число» (Откр. 13: 18). Дальше следуют уже достаточно конкретные подробности, в том числе географические, указывающие на некую местность: «…Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена...» (Откр. 17: 9). Эти же головы чуть дальше трактуются и как «семь царей, которые пали», причём сам зверь «есть восьмой, и из числа семи» (Откр. 17: 10, 11). Таким образом, зверь, на котором восседает «жена», составлен из нескольких зверей, но при этом не утрачивает своей цельности. «Десять рогов» — это ещё десять царей, которые «передадут силу

должна стать любовь к Богу и ближнему своему, а остальное — забота о пище, одежде, о всяком другом материальном достатке, о служебной карьере и даже о здоровье и душевном комфорте — не может занимать первоочередного места, вытесняя «единое на потребу». Символика рук, правой и левой, ото-бражает эту иерархию потребностей. Правая рука соответствует главному в человеческой деятельности, и если главное мы отдаём зверю, направляя силы на удовлетворение своих похотей (любых, пусть даже вполне пристой-ных и поощряемых обществом), то сами и подставляем свою правую руку зверю, причём вполне добровольно. Если мы только и думаем о том, как бы что-нибудь переустроить «под себя», по собственному образцу и для соб-ственного комфорта (пусть даже нам кажется, что это делается из альтруи-стических побуждений), то мы, опять же добровольно, подставляем свой лоб для печати. Можно, кстати, ежедневно бывать в церкви и не переставать при этом служить идолам зверя.

и власть зверю» (Откр. 17: 13), но они же «возненавидят блудни-цу, и разорят ее, и обнажат, и плоть её съедят, и сожгут её в огне» (Откр. 17: 16). Наконец, выясняется, что «жена» — это «великий город» (Откр. 17: 18), а город этот, как мы узнаём немного ранее из надписи на её челе, — Вавилон (Откр. 17: 5)...

Все эти подробности сообщает апостолу Ангел, раскрывая тайну жены и зверя, а апостол, который вначале «дивился удив-лением великим», в свою очередь, раскрывает её нам. Мы тоже начинаем дивиться, понимая, во-первых, что ангел почти ничего не говорит нам о блуднице (несмотря на очевидную эффектность этого образа), а сосредотачивает всё наше внимание именно на звере. Кроме того, в рассказе Ангела так и не появляется ника-кой персоны, которая несла бы в себе прямую и очевидную раз-гадку тайны. Вместо неё перед нами возникает, скорее, образ не-коего царства со всеми его характерными атрибутами или даже нескольких царств, находящихся друг с другом в весьма непро-стых отношениях, в которые вовлечены разнообразные «народы, и племена, и языки» (Откр. 17: 15). Но именно в поведанной Анге-лом тайне находится необходимый ключ к подсчёту числа зверя, что явно следует из слов апостола «здесь ум, имеющий мудрость». Все символы расположены здесь так, что, потянув за нить и следя за всеми указаниями, мы можем довольно легко распутать весь узел. Нам только не следует торопиться, забегать вперёд и начи-нать с числа только потому, что оно у нас уже есть. До числа мы, с Божией помощью, ещё доберёмся — в своё время.

Итак, тайна жены и зверя — одна, и, как ни удивительны, на первый взгляд, её подробности, Ангел предупреждает, что на-стоящее удивление ожидает тех, кто, роскошествуя с женой-блудницей, с которой было так хорошо и комфортно, не видел, не хотел замечать в ней и под ней — зверя (Откр. 17: 8). С па-дением Вавилона-блудницы зверь окончательно вылезет наружу (Откр. 17: 16, 17), и тогда будет уже поздно: «…Пал, пал Вавилон, город великий, потому он яростным вином блуда своего напоил все народы... кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело своё, или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией...» (Откр. 14: 8–10); «…Пал, пал Вавилон, великая [блудница], сделался жилищем бесов и пристанищем всякому не-чистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной

птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы...» (Откр. 18: 2).

В том, что поиски имени и числа зверя неизбежно приводят в Вавилон, мы убеждаемся на протяжении всего Откровения, со всей очевидностью вычитывая это в самом контексте повествова-ния. С Вавилоном впрямую связаны поклонение «зверю и образу его», а также принятие его «начертания» (Откр. 14: 8–11). И зверь, и Вавилон до поры до времени вызывают восторг, выражающийся в одних и тех же эпитетах: «кто подобен зверю сему?» (Откр.13: 4), «какой город подобен городу великому!» (Откр. 18: 18). Наконец, мучения «поклоняющихся зверю» (Откр. 14: 11) совершенно сопо-ставимы с воздаянием, обрушивающимся на Вавилон (Откр. 18: 8–19). Вспомним также, что Вавилон — это имя-тайна, написан-ная на челе жены, но Ангел, раскрывая общую тайну жены и зверя, начинает именно со зверя (Откр. 17: 8–17), а потом прибавляет то, что вроде бы должно быть очевидно с самого начала: «жена... есть великий город» (Откр. 17: 18). Впрочем, после рассказа о звере, в котором он обретает вполне отчётливые черты города и царства, эти слова кажутся отнюдь не такими очевидными…

Итак, воспользовавшись указаниями апостола о начертании имени и числа зверя на руке и на челе (Откр. 13: 16), мы направи-ли свой безблагодатный, но находчивый ум на то, чтобы отыскать в самом тексте Откровения чело и руку, на которых было бы хоть что-то написано. Такое чело мы обнаружили в описании блудни-цы, сидящей на звере, причём на челе этом была не просто над-пись, а целое имя, которое к тому же было объявлено как тайна. К челу прилагалась рука с чашей, содержимое которой вполне со-ответствовало имени. Наконец, знакомясь с общей тайной блуд-ницы и зверя, мы поняли, что всё, что говорится о звере, очень тесно связано с понятием «Вавилон», и связь эта настолько полна, что позволяет составить достаточное представление и о сущно-сти зверя, и о его образе. При этом главным в рассказе Ангела яв-ляется именно зверь: блудница же выступает как олицетворение и образ (икона) зверя, а с другой стороны — его видимая «плоть», его верхняя, привлекательная сторона. И именно этот образ, как мы должны в самом скором времени понять, будет говорить, дей-ствовать и требовать поклонения себе (Откр. 13: 15).

ЗВЕРЬ

Построим себе город… Сделаем себе имя… Мы видим, что пер-вый человеческий коллективный муравейник создавался людьми ради самих себя, ради обозначения своего величия и своей само-достаточности. Ради того, чтобы «прогреметь именем», оставить след в этом мире в виде циклопических построек, имитирующих согласие и единодушие. Единоустремлённость. Но вместо славно-го имени, которое должно было бы напоминать о согласии и еди-нодушии, человечество заработало себе совершенно другое имя. Согласие, не имевшее иной цели, кроме обозначения себя в мире и в истории, привело к разладу и рассеянию. То, что люди созда-ли, получило имя, ставшее нарицательным: Вавилон (lbb) — «в смешении (находящийся)».

Читая Писание от Бытия до Откровения, мы видим, как Из-раиль — сперва Ветхий, а потом и Новый — оставался и оста-ётся единственным собранием, которое готово противостоять Вавилону (матери) и его (её) порождениям. О недопустимости смешения с ними постоянно предупреждали пророки, причём в роли этих порождений в их пророчествах нередко выступа-ют самые разные города и земли, объединённые общим духом нечистоты, идолопоклонства и жестокости. Достаточно вспом-нить грандиозное пророчество Исаии (Ис. 13–23), где вслед за Вавилоном — главным источником скверны — разнообразные

бедствия предрекаются почти всем крупным центрам тогдаш-ней цивилизации.

Библейское учение о Вавилоне и его (её) порождениях совер-шенно совпадает по смыслу со святоотеческим пониманием «мира сего», основанном на Писаниях Нового Завета и на собственном духовном опыте Церкви. Творения отцов подробно раскрывают сущность «мира сего», рассказывают о его соблазнах и о способах противодействия им, а также о его бесславном конце.

«Мир сей» — это не тот мир, который возлюбил Господь и ко-торый Он вознамерился спасти. «Мир сей» никогда не страдает, не мучается, не колеблется и не нуждается в спасении. «Миру сему» не до спасения, он холоден и равнодушен. Он упивается страданиями и мучениями, потешается и измывается над слабы-ми и колеблющимися. «Мир сей» выпирающе-демонстративно «богат духом» или, скорее, «дýхами», отторгая от себя дарованное нищете духа блаженство, и он живёт в каждом из нас, прибирая к своим рукам силы нашей души и обогащаясь за счёт них всё больше и больше. Постоянно маскируясь под «мир, возлюблен-ный Богом» и заманивая всё новыми и новыми «увлекательными» перспективами, «мир сей» для многих из нас давно уже является абсолютным и единственным «духовным лидером», от которого постоянно ждут чудес — невероятных, но в то же время являю-щих вполне конкретную «пользу».

Таким образом, если Вавилон — это имя зверя, то нет никаких сомнений в том, что под зверем апостол имел в виду именно «мир сей».

Итак, зверь — это «мир сей», образ его — жена-блудница, имя его — «Вавилон великий (великая)», число его — 666. Начерта-ние его на правой руке есть отдание всех дел своих и всех сил души своей — всего Божиего, то есть дарованного Богом, — миру (кесарю) и его идолам: «Не раскаялись в делах рук своих, так что-бы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, ка-менным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить» (Откр. 9: 20). Начертание на челе — отдание всех мыслей своих и всех духовных сил: «Они имеют одни мысли и передадут силу и власть свою зверю» (Откр. 17: 13). Наконец, вместе чело и рука знаменуют «полноту» жизни «во звере»: «об-раз зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был вся-кий, кто не будет поклоняться образу зверя» (Откр. 13: 15; курсив мой. — И.Б.).

Именно зверя показал сатана Христу, искушая Его в пустыне: «И, возведя Его на высокую гору, дьявол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени. И сказал Ему дьявол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их; ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю её. Итак, если Ты поклонишься мне, то всё бу-дет Твоё» (Лк. 4: 5–7; ср.: «И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю. И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему?»; Откр. 13: 3, 4). Зверь — «мир сей» — является главным богоотрицающим, богопротивя-щимся субъектом истории, который некогда получил свою власть от сатаны и остаётся по сей день его главным орудием.

Настоящие знаки зверя — невидимы, они узнаются в воз-люблении «мира сего», от которого предостерегал нас апостол Иоанн: «Не любите мира, ни того что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1 Ин. 2: 15–17); «Не дивитесь, братия мои, если мир нена-видит вас» (1 Ин. 3: 13) и т. д. Но для того чтобы знак был принят, должен быть и тот, кто его «проставляет» — укореняет и утверж-дает его в нашем сознании и в нашей повседневной жизни. В со-борных посланиях Иоанна присутствует этот самый, пожалуй, известный и популярный персонаж позднего православного фэн-тэзи — антихрист. В Откровении, изобилующем иносказаниями, он фигурирует под названием «другой зверь». Дух антихриста есть дух возлюбления славы человеческой, некогда вызвавший к жиз-ни уже упомянутое нами вавилонское «имяделание». «...Всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа... это дух антихриста» (1 Ин. 4: 3), — писал апостол, вероятно, вспоминая другие свои слова — о тех, кто «не исповедовали» Христа, ибо «…возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию» (Ин. 12: 42).

Дух антихриста, как можно понять из слов апостола, проис-ходит от «не наших», то есть от прикидывавшихся своими, кото-рые под действием этого духа «выходят», обнаруживают себя как чужие: «И как вы слышали, что придёт антихрист, и теперь появи-лось много антихристов, то мы и познаём из того, что последнее

время. Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то откры-лось, что не все наши» (1 Ин. 2: 18, 19). Здесь, безусловно, имеется в виду уход за той самой «славой человеческой», сколько бы ни уверяли уходящие, что пекутся исключительно о славе Божией. Апостол указывает на появление множества таких людей, добав-ляя, что антихристов дух легко усваивается миром, полностью ему соответствуя: «Они от мира, потому и говорят по-мирски, и мир слушает их» (1 Ин. 4: 5).

«И так как всё имеет конец, то одно из двух предлежит нам: смерть или жизнь, и каждый пойдёт в своё место. Ибо есть как бы две монеты, одна Божия, другая мирская, и каждая имеет на себе собственный образ, неверующие — образ мира сего, а верующие в любви — образ Бога Отца чрез Иисуса Христа» (Игнатий Бого-носец. К Магнезийцам. 5). Не-верие, без-верие, мало-верие, полу-верие, недо-верие, суе-верие, все-верие, свое-верие — всё это есть принятие начертания, принятие монеты с образом «мира сего». Эта монета не в ходу в Царстве Бога Живого, но принять эту про-стую истину нам всё время что-то мешает. Нам хочется отчека-нить свою монету с двух сторон — так, чтобы на реверсе стоял номинал наших духовных подвигов и заслуг, а на аверсе красо-валась какая-нибудь государственная зверюга, символизирую-щая очередной по счёту «Рим», которому «посвящалась» бы ещё и часть номинала, тоже в качестве подвигов и заслуг, но уже перед отечеством. Нам кажется недостаточным молиться за отечество и за власти, чтобы власти не довели отечество до озверения. Нам непременно хочется вмешаться в процесс и порулить самим. И не перестаёт звучать старая-престарая песня: «Церковь не может оставаться вне политики».

Наверное, нетрудно понять, зачем апостолу понадобилось скрыть имя зверя и всё же показать его таким необычным спо-собом. Мы хорошо помним (хотя нередко затрудняемся это представить), что в те давние времена христиан подозревали в нелояльности государству. Даже Самого Христа тогдашние за-конопослушные граждане пытались подловить на этом вопросе. Неотмирность благой вести слишком ощутима, и чиновники всех времён не могли этого не чувствовать. Для мира непонятна и чуж-да спокойная христианская независимость от всяческих социаль-ных механизмов. Христиане призваны болеть за мир, но при этом не должны отдавать даже частички своей души его ценностям. И любое государство, собирающее в себе один или несколько народов, каким бы совершенным оно ни было, для христиан яв-ляется в лучшем случае безвредным и в таком качестве даже по-лезным, но никак не необходимо-полезным. И отдавать все свои душевные силы ради его дальнейшего совершенствования явно не стоит, равно как и ждать от этого государства чего-то больше-го и лучшего, чем безвредность. Конечно, эта мысль вряд ли по-нравится нашим вечно неуёмным реформаторам-буревестникам и вечно непреклонным сторонникам твёрдого единодержавного правления, которое одно только может привести всех к подлин-ному величию и процветанию...

Рискуя вызвать и в тех и в других сильное раздражение, мы при-ведём известное описание совершенно идеального, на наш взгляд, государства, главным достоинством которого является его полная безвредность. Это описание государства, никогда не существо-вавшего на белом свете, содержится в книге «Дао-дэ-дзин»: «Если не видеть желаемого предмета, то не будут волноваться сердца народа. Поэтому управление мудрого человека делает их сердца пустыми, а желудки полными... Пустота бессмертна, и я называю её глубочайшим началом. Вход в глубочайшее начало зову корнем неба и земли. Оно бесконечно, как существование, и действует без усилия... Доведу пустоту своего сердца до конца — сохраню полный покой, тогда все вещи сами будут расти, а я буду ждать их возвращения. Все вещи расцветают и возвращаются к своему началу. Возвращение к началу называется покоем, а покой назы-вается возвращением к жизни. Возвращение к жизни называется постоянством. Знание постоянства называется просветлением, а незнание постоянства совершает зло...»

Такого, повторюсь, абсолютно безвредного государства, какое описал Лао Дзы, не существовало, да и не могло существовать, ибо образ правления зависит от правителей, а правители, сколько бы их ни было, всегда идут к власти по звериным тропам. Что ка-сается христиан, то они вообще не должны питать никаких иллю-зий по отношению к государству, поскольку найти или придумать такой «идеальный» образ правления, который позволил бы им изменить мир так, как заповедал Христос, всё равно невозмож-

но. Христианам должно быть достаточно того, чтобы государство не озверело ни целиком, ни в отдельных своих представителях и чтобы данная от Бога власть, которую эти представители при-званы осуществлять в «мире сем», не превращалась бы во власть «мира сего» над Божией правдой.

Мог ли апостол в то время написать открыто, что имя зверя — «Вавилон великий (великая)», а сам зверь — это «мир сей»? Не мог. Объяви он это сейчас, нынешний, пока ещё либеральный зверь счёл бы это, скорее, за лесть и сразу не окрысился бы. Ему, наверное, даже понравился бы подобный «плюрализм во мнени-ях», допускающий и такое прочтение Откровения как «одной из наших бесспорных культурных и духовных ценностей», которая «по праву занимает своё место в сокровищнице мирового духов-ного опыта» и т. д. Сейчас, когда для зверя его имя — всего лишь «одна из версий», мы можем спокойно эту версию высказать, не опасаясь за своих братьев. Но апостол говорить в открытую, ко-нечно, не мог, поскольку это вызвало бы «войну против плоти и крови» (Еф. 6: 12), которую христиане не ведут и не могут про-воцировать.

Римский кесарь времён апостола был по сути «вселенским», мировым правителем и именно так себя и величал. И Рим тогда воспринимался как вселенная, как весь мир (космос). Но исто-рическая память ранних иудео-христианских общин хранила не такие уж давние переживания о гонениях и пленениях тех вре-мен, когда подобным «градом и миром» являлся Вавилон, и по-этому, вероятно, в этих общинах Рим и фигурировал под такой «кличкой». Её употребление хорошо прослеживается уже на при-мере Первого Послания апостола Петра, где метафизическое имя «центра вселенной» произносится как нечто совершенно очевид-ное и всем известное: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой» (1 Петр. 5: 13). Мы можем предположить, что это имя являлось своего рода знаком, связы-вавшим между собой символы Ветхого и Нового Завета. Вавилон, как олицетворение всего противящегося Богу, получил своё про-должение в Риме — «шестом Вавилоне» — через цепь фиксиро-ванных в Писании преемств: «Здесь ум, имеющий мудрость. Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена, и семь царей, из ко-торых пять пали, один есть, а другой ещё не пришёл, и когда при-дёт, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдёт в погибель» (Откр. 17: 9,10)^*.

Если б тогдашние власти прознали о том, как величается мир среди христиан, это могло бы вызвать необратимую волну ре-прессий. Объяснять, что речь идёт лишь о духовной сущности «мира сего», а не о государстве как таковом, было бы бессмыс-ленно, ибо претендовавшие на божественность кесари увидели бы в этом ещё более серьёзное покушение — покушение на самые основы их миропорядка. Так же бесполезно и бессмысленно было бы объяснять, что речь идёт лишь о «теневой» стороне власти — по аналогии с теневой, падшей стороной человеческой души, поскольку язычество не понимало учения о грехопадении и его последствиях. Пророчество о конце Вавилона могло быть поня-то однозначно — как ожидание христианами скорого свержения Рима, что выглядело бы открыто враждебным и бесчеловечным в глазах римских граждан. Христианам и так приписывали всё, на что была способна человеческая фантазия, вплоть до людоедства, и нельзя исключать, что в слишком открытом эсхатологическом

* Разумеется, мы не собираемся заниматься здесь истолкованием апокалипти-ческих пророчеств. Мы не имеем такого дерзновения. Но из процитирован-ных слов Откровения вполне очевидно следует, что «зверь», головы которого опознаются как «семь царей», тоже является «царём», а значит, все «семь царей», в свою очередь, тоже «звери». Апостол явно предлагает нам узнать хотя бы одного из них: «пять пали, один есть, а другой ещё не пришёл...» Выяснять, какие из зверей уже «пали» к моменту появления пророчества, нам сейчас не особенно нужно, да и сам апостол вряд ли собирался заострять на них внимание читателей, тем более что далеко не все мировые империи-цивилизации воспринимались пророками как звери или блудницы, но лишь те, что пытались влиять на богоизбранный народ, насаждая в его среде свои порядки. Но нет никаких сомнений, что под тем зверем, который «есть», то есть существовал в то время, когда записывалось Откровение, и продолжает существовать поныне, подразумевался именно Рим. Рим в этом смысле был плотью и кровью первого Вавилона... Пожалуй, ни одна из предыдущих цивилизаций, занимавших просторы ойкумены или хотя бы влиявших на мир своими законами, оружием, финансами и культурой, не шла в сравнение с Римом. Влияние римской цивилизации и сейчас ещё очень хорошо ощутимо: политические формы правления и передачи власти, законодательство и право, этика и культура со времён принцепсов почти не изменились. Шестой зверь всё ещё жив (хотя и находится на последней ста-дии издыхания), но ныне на сцену выходит иная формация, перед которой, думается, и Рим через некоторое время будет выглядеть весьма бледно.

учении языческие власти углядели бы программу политической партии, готовящей заговор. Да и в головах многих неофитов это учение могло принять крайние, сектантские формы, отвергающие всякую светскую власть (к сожалению, это нередко происходило и происходит и по сей день, несмотря на принятые апостолами меры предосторожности).

Настало время окончательно разъяснить, какой смысл мы вкладываем в те понятия, которые являются ключевыми для на-шего исследования: «зверь» («мир сей»), «образ зверя» («блудни-ца») и «другой зверь» («дух антихриста»).

«Мир сей» в нашем понимании есть совокупный аналог «жала смерти» (1 Кор. 15: 56) или «закона греха», действующего «в чле-нах» каждого человека (Рим. 7: 23). Это порождающая энергию греха «закваска греха» или «сущность сатаны» (по выражению преподобного Макария Великого^*), захватившая человека и чело

* «Со времени Адамова преступления душевные помыслы, отторгшись от любви Божией, рассеялись в веке сем и смешались с помыслами веще-ственными и земными. Но как преступивший заповедь Адам принял в себя закваску зловредных страстей, так и родившиеся от него, и весь род Адамов, по преемству, стали причастниками оной закваски; а при постепенном пре-спеянии и возрастании до того уже умножились в людях греховные страсти, что простёрлись до прелюбодеяния, непотребств, идолослужений, убийств и других нелепых дел, пока всё человечество не вскисло пороками. Зло до того возросло в людях, что помыслили, будто бы нет Бога, стали же покло-няться неодушевлённым камням; вовсе не могли даже составить себе понятия о Боге. До такой степени закваска зловредных страстей заквасила род ветхого Адама… Видимый мир, от царей до нищих, весь в смятении, в нестроении, в борьбе, и никто из них не знает тому причины, то есть этого явного зла, привзошед-шего вследствие Адамова преступления, — этого жала смерти: потому что прившедший грех, как разумная некая сила и сущность сатаны, посеял всякое зло: он тайно действует на внутреннего человека и на ум, и борется с ним помыслами; люди же не знают, что делают сие побуждаемые чуждою некоею силою; напротив того, думают что это естественно, и что делают сие по соб-ственному своему рассуждению... И ни один... не мог познать того поврежде-ния, какое преступлением первого человека, произведено в душе, и омрачило её… И все сии, обладаемые поселившимся внутри их змием, и не сознавая живущего в них греха, сделались пленниками и рабами лукавой силы... Когда светит солнце и дует ветер, то у солнца — своё тело и своя природа, и у ветра своя же природа и своё тело. Так и грех примешался душе; но у греха и у души своя особая природа» (Наставления святого Макария Великого о хри-стианской жизни, выбранные из его бесед. 2. 29, 36–38, 47).

вечество и склоняющая индивидуальную, а вслед за ней и коллек-тивную волю ко злу. В конце концов, не будет ошибкой сказать, что это — первородный грех, живущий в естестве, в организме всего человечества^*. Так или иначе этот многоголовый зверь, эта постоянно возрождающаяся гидра — пришелец инфернально-го мира. Но «жить», то есть паразитировать, он может только на человеке. Нам думается, что автономного существования он не имеет.

Образ зверя (блудница) есть явление «сущности сатаны» в мире через человека. Его можно рассматривать как человече-ское изделие, исполненное по сатанинской подсказке. Можно ли отнести это понятие ко всей человеческой цивилизации? Дума-ется, что нет. Цивилизация сама по себе не является полностью сатанинским порождением. Греховное начало следует выделять не только в человеке, но и в том, что им создано: не все действия, составляющие человеческую жизнь, сочетаемы с дьявольским внушением, и не во всех действиях человечества, создающего раз-нообразные культуры и цивилизации, присутствует «образ зве-ря». Однако если человеческая воля станет волей зверя, сущность и явление совпадут.

Другой зверь (дух антихриста) — это дух лжепророчества. Дей-ствие его в мире и Церкви и есть, по-видимому, та самая «тайна беззакония», о которой говорил апостол языков (2 Фес. 2: 1–12). Видимо, это — существо или группа существ, целиком относя-щаяся к инфернальному миру. «Тайна беззакония», возвещаемая лжепророческим духом антихриста, легко обнаруживается через учение Церкви, покуда закваска этого духа не исказит учение и не породит отступление от него: «Молим вас, братия... не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от по-слания... будто уже наступает день Христов. Да не обольстит вас никто никак^**, доколе не придёт прежде отступление и не откроет

* Здесь напрашивается прямая аналогия: победа над греховным порождением сатаны, въевшимся в наше естество, то есть над «ветхой», падшей плотью, равна победе над миром. Победить «плоть» и означает по сути — победить мир.

** Вставку «ибо день тот не придёт», внесённую «для ясности речи» в сино-дальный перевод, мы считаем излишней. Смысл исходного текста нам видит-ся так: если мы будем следовать учению Церкви, никто нас не обольстит, но

ся человек греха» (2 Фес. 2: 1–3). Таким образом, другой зверь — это демоническая воля, завладевшая человеком и сделавшая его целиком своим орудием. Это уже не примесь в мире осуществляе-мых похотей, а сама гордыня сатанинская, сверху взирающая на низменно-человеческое, отбросившая все посторонние средства и утверждающая окончательную сатанинскую цель.

Мы можем увидеть и в самом Откровении, что зверь и лже-пророк (другой зверь) — существа инфернальные (Откр. 16: 13, 14, 16)^*, природу которых мы не собираемся ни изучать, ни описывать. Умозрительное выстраивание иерархии демонов мы считаем явно недушеполезным занятием. Но поскольку и зверь, и лжепророк стоят в одном ряду с «драконом» (сатаной), а уста всех трёх испускают нечистых духов, которые, по свидетельству Откровения, есть духи бесовские (что, как нам кажется, указыва-ет одновременно на их природу и происхождение), то всех троих можно уверенно отнести к демоническому миру. Тем самым мы вплотную подходим к непопулярному мнению, что в Откровении не существует никакого антихриста персонального, то есть того са-мого персонажа, о котором так много говорят и пишут и прихода которого с таким трепетом ждут. Он там, конечно же, подразуме-вается и даже отчасти присутствует, но лишь как один из множе-ства аналогичных исторических антихристов, различающихся ис-ключительно масштабами своей разрушительной деятельности, которая всякий раз соответствуют степени «отступления» (2 Фес.

2: 3) и возможности этому «отступлению» противостоять.

лишь до тех пор, пока в само учение не проникнет элемент, его разрушающий. После этого обольщение станет не просто возможным, а почти неизбежным, поскольку будет формально санкционировано авторитетом Церкви.

* Из того же Откровения вполне очевидно, что «коллективный дух» — это не аллегория и не абстракция, а существо в прямом смысле личное, хотя и лишённое индивидуальной конкретности. Добавим, что таким же обра-зом устроены и духи ангельского мира, скрепляющие людские сообщества и содействующие укреплению их в вере, вопреки бесовским козням. Таковы, нам думается, упомянутые в Откровении Ангелы Церквей (1: 20 — 3: 19). Возможно, именно такой дух-Ангел и является тем самым «удерживающим», который не даёт открыться «человеку греха» и чьими усилиями откладыва-ется окончательное свершение «тайны беззакония» (2 Фес. 2: 3–7) — до той поры, пока он не будет «взят от среды» (2 Фес. 2: 7).

Звери и блудницы — это, конечно, не конкретные государ-ства и цивилизации и даже не мир в его совокупности, но все-го лишь злокачественные образования на всяком человеческом сообществе. Самое страшное из них — это другой зверь, воспа-ление внутри тела самой Церкви, и возникает оно обычно в тех случаях, когда та или иная Церковь пытается ворочать судьбами народов или даже целого мира по явной сатанинской подсказке, ибо Господь сказал: «…Цари господствуют над народами, и вла-деющие ими благодетелями называются, а вы не так...» (Лк. 22: 25, 26). Лжепророчеством утверждается земное царство, что не-избежно подменяет цель нашего служения, направляя ум и волю на угождение «миру сему», рассеивая их соломой по его закуткам, а не собирая, подобно пшенице, в житницы Церкви. Лжепророче-ство есть обольщение ума, но не всякое лжепророчество являет в полной мере конечную цель, ради которой оно произносится. Но всякий обольщённый ум, утверждающий ту или иную ложь, бросает свою монету в копилку «тайны беззакония», наращивая тем самым капитал грядущей конечной лжи. И именно совокуп-ность лжепророчеств, искажающих цели и задачи религиозного рассуждения и в итоге уводящих от истины, и составляет дей-ствующую в мире «тайну беззакония», которая подготавливает грядущее «отступление».

ЗВЕРЬ

182

ЧИСЛО

С некоторыми числами у людей сложились довольно непро-стые отношения — так, всем известны суеверия, связанные с чис-лом «13». Сколько народу его «побеждает» самыми изощрёнными способами! В автобус тринадцатый — не садятся, сдачу в тринад-цать копеек — не берут, тринадцатые этажи в зданиях — исклю-чают, тринадцатого числа стараются ни с кем не разговаривать, квартиры обменивают… в общем, «борьба» идёт нешуточная. Ду-мается, что борьбу с числом зверя большинство людей представ-ляет себе примерно так же — как с неким номером, которого надо всячески избегать. Хорошо ещё, что число — редкое. И хорошо, например, что в году всего 365 дней. А если бы их, скажем, было 700? Представляете, что тогда началось бы? Каждый год накануне 666-го дня население в массовом порядке готовилось бы к концу света…

Избежать подобных эксцессов можно, если осознать, что число зверя — это никакой не номер, а именно число, то есть количество, сумма, общность, предполагающая соответствие частей между со-бой и, в свою очередь, соответствующая всем и всех объединяю-щая. И призыв «сочти число» вполне может быть призывом к отыс-канию общего источника всего звериного. Числу соответствует и сам зверь, и его образ — жена-блудница, и в итоге — имя.

Что касается практической стороны дела, то традиционный способ подсчёта тоже вызывает у нас некоторые вопросы. Конеч-но, можно выбрать в десятитысячный раз и имя, и какой-нибудь экзотический язык, на котором оно звучит особенно заковыри-сто, а потом начать складывать числовые значения составляющих его букв, то есть их порядковые номера в алфавите. Этот способ называется «гематрией», и, на первый взгляд, кажется, что ника-кого другого способа придумать уже нельзя, да и незачем, ибо ре-зультаты он даёт поистине потрясающие. Искомое число при же-лании рассчитывается с самых разных имён и даже с намёков на имя, причём на любом языке — по-гречески, по-еврейски и даже по-арамейски. Я думаю, что, если попробовать на эсперанто, — непременно получится. Но мы откажемся от этого проверенного способа именно потому, что он выдаёт свои результаты «при же-лании»… Можно выбрать любое из разночтений, подсократить его, или, наоборот, «добрать» артиклями, или при переводе на ев-рейский изменить падеж. Можно выбрать в Библии или в каком-нибудь апокрифе редкую форму написания, можно, в конце кон-цов, поискать подходящий синоним… В общем, можно всё, что угодно, — до тех пор пока искомое число не будет получено.

Не удивительно, что высчитывание числа стало считаться де-лом несерьёзным: кажущееся всемогущество обернулось на деле полной беспомощностью. Да к тому же святые отцы, которые, как известно, знают всё, в этом случае дружно молчат, делая вид, что тайны Откровения даже для них слишком «духовны». Не берусь судить, насколько духовной почитали эту книгу отцы, но сам я думаю, что Откровение — это книга катехизаторская, то есть предназначенная для начального уровня воцерковления, для оглашения. Собственно, именно по этой причине в ней и пред-лагается заняться расчётами числа — чтобы понять, насколько оглашаемый понял метафизическую картину христианства в её простейшем и самом доступном художественном изложении.

Не претендуя, разумеется, на окончательное прояснение во-проса о числе, мы полагаем, что вся «арифметика», потребная для получения результата, дана уже в разобранном рассказе о тайне жены и зверя, непосредственно после слов: «Здесь ум, имеющий мудрость» (Откр. 17: 9–13). Ну, во-первых, сами слова подсказы-вают, что вот тут и нужно с мудростью и рассудительностью при-менить тот ум, который требуется и для узнавания зверя, и для подсчёта его числа. Кроме того, это единственное место в Откро-вении, предоставляющее исходный материал для прямых ариф-

метических действий: «семь... и семь», «восьмой и из семи» и т. п. При этом немногие названные здесь числа уже сгруппированы так, что вполне чётко задают последовательность наших дей-ствий. Что до суммы, которая должна получиться в итоге, то вся-кому христианину она вообще-то известна и так, без всяких под-счётов — Евангелие определяет её как «все царства вселенной во мгновение времени» (Лк. 4: 5). Это — совокупность «мира сего», который являет своё число в любой момент времени и в любой точке пространства, в непосредственной близости от каждого че-ловека.

Сам подсчёт в том виде, в каком я хочу предложить его читате-лю, большого ума не требует. Требует он, скорее, художественно-го и пространственного воображения, умения представить себе этакую расплывающуюся горами, царями и рогами зверюгу.

«Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена, и семь ца-рей, из которых пять пали, один есть, а другой ещё не пришёл, и когда придет, не долго ему быть» (Откр. 17: 9, 10). Таким об-разом, жена сидит на «головах» и «горах», которые и составляют зверя. С другой стороны, головы — это цари, причём, как мы ви-дели выше, — не без конкретной исторической привязки, которая если и не прописывается прямо, то явно подразумевается. Кроме того, каждый из семи царей может трактоваться и как зверь, по-скольку далее у апостола говорится о том, что «зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдёт в по-гибель» (Откр. 17: 11).

Заметим, что ни двусмысленности, ни явного нарушения логи-ки, придающего синодальному переводу некую дополнительную «таинственность», в исходном греческом тексте нет, поскольку слово «число» там отсутствует. Речь идёт о звере, составленном из семи зверей, а не входящем в их число. Вульгата выражается в этом месте ещё более кратко и ёмко: «…et ipsa octava est et de septem est» («…и сама по себе восьмая есть, и из семи есть»). Семь царей — тоже звери, но и сам зверь — царь, на что указывают его десять рогов, которые в семнадцатой главе названы десятью царями, а в главе тринадцатой, в другом видении того же зверя, увенчаны де-сятью диадемами: «и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные» (Откр. 13: 1–3). Таким образом, апостол настойчиво подчёркивает идентичность зверя как цело-го (восьмого зверя) и составляющих его семи царей-зверей, и эта многократно заявленная идентичность позволяет предположить, что каждый из семи царей-зверей устроен так же, как и совокуп-ный восьмой зверь, и тоже имеет семь голов и десять рогов. На-конец, если выражение «восьмой из семи» мы читаем как «вось-мой, составленный из семи», то напрашивается вывод, что те семь царей-зверей, из которых восьмой зверь составлен, в свою оче-редь, «составлены из семи» (первый, составленный из семи; вто-рой, составленный из семи и т. д.), то есть не только составляют общего зверя, но и из семи зверей состоят.

Посчитав вначале число зверей, мы получаем 7 х 7=49 + 1=50. Это, если так можно выразиться, общее количество звериных «тел». Насколько далеко простирается их идентичность, судить трудно, но если строго следовать тексту Откровения, оказывает-ся, что по крайней мере восемь из пятидесяти устроены одинако-во и имеют на всех 56 голов (7 х 8=56) и 560 рогов (7 х 8 х 10=560). Известно, что в списках Откровения существует три разночтения числа зверя — 616, 665 и 666. Чтобы получить первое из них, до-статочно сложить число голов и рогов 560 + 56=616. Прибавив к этому числу число звериных тел, но без последнего зверя, «ко-торого нет» (или, точнее, ещё нет), получаем 616 + 49=665. Понят-но, что для получения вожделенных трёх шестерок, достаточно представить, что последний зверь уже пришёл, то есть проявился и вполне составился.

Читатель, вероятно, уже понял, что мы предложили ему за-няться подсчётами отнюдь не для того, чтобы он научился считать правильно и получил, таким образом, бесспорное превосходство над теми, кто предаётся этому занятию стихийно, без надлежа-щих инструкций. Мы всего лишь хотели продемонстрировать, как число зверя считали в то время, когда Откровение было толь-ко что записано. Упомянутые числа-разночтения в его исходный текст, вероятнее всего, не входили, но закономерным образом стали появляться уже в самых первых списках — как заметки первых читателей, искавших решение заданной апостолом зада-чи. Мы полагаем, что первоначально пророчество о начертании имени и числа зверя заканчивалось на словах: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое».

Таким образом, речь шла о том, чтобы «имеющие ум», то есть постигшие первоосновы христианского учения, смогли сначала понять, кто такой зверь, после чего, руководствуясь подсказка-ми, оставленными апостолом, подтвердить свои догадки. Ника-кой бессмысленной подгонки под уже названный результат в то время, разумеется, не предполагалось — первые «человеческие числа» стали появляться на полях рукописей как уже усвоенный апостольский урок, как сданный «на отлично» экзамен.

Всё это позволяет сделать вывод, что Откровение было записа-но Иоанном Богословом прежде всего как книга для внутреннего пользования в малосийских общинах, как своеобразный кате-хизис, предназначавшийся для обучения новоначальных. Из его «таинственных видений» первые христиане должны были вынес-ти главное — понимание того, что им противостоят «все царства вселенной во мгновение времени», то есть всё царство сатаны. Что оно огромно, но не бесконечно и что ему имеется предел — «число», которое можно «претерпеть» и «победить», выйдя за означенные им пределы.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнём: и победившие зверя и образ его, и начертание его и число имени его, стоят на этом стеклянном море, держа гусли Божии... (Откр. 15: 2).

И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертание на чело своё и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет. Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это — первое воскресение. Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом. Над ним смерть вторая не имеет власти; но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать

с Ним тысячу лет (Откр. 20: 4–6).

могли быть той единственной целью, ради которой мы взя-лись записывать наши размышления. К этому занятию нас под-вигло, как ни странно это прозвучит, стремление хотя бы отчасти реабилитировать Откровение Иоанна Богослова — ту библейскую книгу, в которой изложено вполне законченное учение о «мире сем» и о его бесславном конце и которая стараниями чрезмерно усердных толкователей превратилась в книгу совершенно закры-тую, в своего рода сборник загадок, отгадывание которых требует непрестанного «духовного озарения». Откровение сделалось на-столько закрытым, что в лучшем случае перестало оказывать хоть какое-то влияние на нашу жизнь, а в худшем, заняв почётное ме-сто в одном ряду с Нострадамусом, блаженной старицей Матро-ной и календарём индейцев майя, превратилось в источник всяких вредных суеверий, совершенно искажающих нашу реальную кар-тину мира, не говоря уже о картине метафизической.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

189

А между тем книга эта вполне может восприниматься как вве-дение в христианское вероучение, ибо в ней полнее, чем в какой-либо другой книге Писания, поставлен вопрос о сущности «мира сего», который является главной преградой на пути к Богу, и о неизбежности расставания с этим миром для каждого христиа-нина, независимо о того, в какую именно эпоху ему довелось жить. Но мы, к сожалению, совсем перестали это понимать, ре-шив, что содержащиеся в этой книге образы относятся к некоему гипотетически-умозрительному «концу времён», но позабыв при этом, что живём как раз в этом самом конце и что единственный настоящий конец, к которому мы должны быть готовы, есть наша собственная смерть.

Теперешняя наша готовность — это, скорее, ожидание неких грядущих событий, которые должны непременно произойти, хотя совсем не обязательно при нашей жизни. Вместо сосредоточенно-испытующего взгляда внутрь себя такая готовность порожда-ет постоянно настороженный и подозрительный взгляд наружу. Имея в голове набор самых диких и нелепых суеверий, мы посто-янно ожидаем от окружающей действительности таинственных сигналов, вроде тех, которыми, по нашему мнению, переполнены страницы Апокалипсиса. А вот когда головоломки, наконец, нач-нут складываться, зашифрованные пророчества — исполняться, а злобные враги приступят к своему чёрному делу, мы, конечно же, ни за что не дадим поставить на себе печать! Ну, а покуда её не ставят, будем держать себя в состоянии полной готовности, то есть «смазанными», «зачехлёнными», но не действующими. При этом мы даже вполне готовы вертеть головой по сторонам, вы-искивая и обличая врагов — НАТО, ООН, ЮНЕСКО, США, ЕС, ОБСЕ и всех прочих «масонов», вынашивающих планы всеобщего «опечатывания», и наслаждаться собственной проницательностью и высокой духовностью, из-за которой нам все так завидуют…

Мы полагаем, что характерное сочетание пассивного ожида-ния с приступами нездорового возбуждения по поводу грядущих вселенских катастроф, столь распространённое в наше время, не в последнюю очередь порождено традиционно неправильным по-ниманием Откровения и прежде всего отношением к апокалипти-ческому зверю как к историческому антихристу, который должен прийти в заключительный момент мировой истории. Понять, что оно ошибочно, совсем нетрудно — для этого достаточно внима-тельно прочитать текст и увидеть, какую путаницу такое отноше-ние вносит в его истолкование, а заодно понять, как много в этом тексте содержится прямых указаний на действительное положе-ние дел. Ведь учение о «мире сем» — это не единственное учение, которое изложено в Апокалипсисе. К нему впрямую примыкает учение о святости, и о нём мы непременно должны сказать хотя бы несколько слов, имея в виду, что оно лишь вершина айсберга, основанием которого является вся христианская антропология (её главные положения мы, в меру нашего разумения, попытались изложить в книге «Во едину от суббот»).

Святые в Откровении — это те, которые победили «зверя и об-раз его, и начертание его и число имени его» (Откр. 15: 2), были обезглавлены «за свидетельство Иисуса и за слово Божие», а по-том «ожили и царствовали со Христом тысячу лет» (Откр. 20: 4). Именно о них апостол говорит: «Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом. Над ним смерть вторая не имеет власти…» (Откр. 20: 4–6). Но что стоит за словами апостола и как их следует понимать? Мы думаем, что понимать их следует вполне букваль-но: победившие зверя и его начертание тем самым уже победили смерть, уже воскресли и царствуют со Христом. Апостол описы-вает ту реальность, которая разворачивается сейчас.

Мысль о том, что тысячу лет, о которой говорится в Откро-вении, следует относить к настоящему времени, высказывалась многими проницательными мужами в противовес осуждённому Церковью учению о хилиазме — грядущем царстве праведных, которое утвердится на земле незадолго до окончательной победы над сатаной («Когда же окончится тысяча лет, сатана будет осво-бождён из темницы своей и выйдет обольщать народы... и соби-рать их на брань»; Откр. 20: 7). Но тогда совершенно очевидно, что и «первое воскресение» наступает в пределах этой тысячи. И что «победившие зверя и образ его, и начертание его и число имени его» — это люди, достигшие святости ещё в веке сем, а не «угадавшие антихриста» под самый занавес; иначе тысячелетнее царство в Откровении выглядело бы как раз совершенно так, как его осудила Церковь.

Если апокалиптический зверь понимается как «мир сей», ни о какой последней и окончательной победе над ним, отнесённой

в грядущие времена, не может идти и речи, ибо Христос уже ска-зал: «Мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16: 33). Главная победа уже одержана, а нам остаётся только одерживать свою победу, каж-дому в свой черёд, но не сметливостью, потребной для поисков несуществующего исторического антихриста, а тем и только тем, чем побеждается начертание зверя, — святостью. Святостью как выбором Христа и Его пути, который в конечном счёте должен к Нему привести: «Побеждающему дам сесть со Мною на престо-ле Моём, как и Я победил, и сел с Отцем Моим на престоле Его» (Откр. 3: 21).

Побеждать «зверя и образ его, и начертание его и число имени его» (Откр. 15: 2) — значит побеждать и «мир сей», и его соблаз-нительные создания, и всё общее с этим миром, что живёт в нас самих, — «похоть плоти, похоть очей и гордость житейскую» (1 Ин. 2: 16). И многие из нас свою победу уже одержали. Да, мы мо-жем считать многих людей, и совсем не обязательно официально признанных святых, уже сейчас воскресшими и пребывающими в небесных обителях Бога своими прославленными телами.

На реальность первого воскресения, как уже свершившегося и продолжающегося свершаться события, указывает не только Откровение. Все самые известные свидетельства Писания о вос-кресении мёртвых содержат ту же мысль: «Ибо сие говорим вам словом Господним, что мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших; потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдёт с неба, и мёртвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшие-ся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сре-тение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем» (1 Фес.

4: 15–17); «Слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную; и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь... наступает время, и настало уже, когда мёрт-вые услышат глас Сына Божия и, услышав оживут... наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а де-лавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5: 24–29; курсив мой. — И.Б.)^*.

* Ср. также: 1 Кор. 15: 35–54.

Разбирать сейчас все эти свидетельства необходимости нет — ограничимся лишь текстом четвёртой главы Первого послания к Фессалоникийцам, где содержится всё необходимое для пони-мания того, что есть первое воскресение. На первый взгляд, слова «Сам Господь… сойдёт с неба, и мёртвые во Христе воскреснут прежде, потом мы оставшиеся в живых, вместе с ними восхище-ны будем на облаках в сретение Господу» должны читаться в том смысле, что после сошествия Господа сначала воскреснут мёрт-вые, а вслед за ними и живущие взойдут на небо. Однако в другом своём послании апостол Павел говорит, что и воскресение мёрт-вых и наше изменение произойдут одновременно — «вдруг, во мгновение ока» (1 Кор. 15: 52). Значит, процитированные слова из Послания к Фессалоникийцам нужно понимать буквально — так, что прежде воскреснут не все подряд мёртвые, а только мёртвые во Христе. Тогда получится, что мы, живущие, не предупредим умерших во Христе в их воскресении, потому что они уже вос-кресли, а мы, «вдруг изменённые», будем всего лишь восхищены вместе с ними в сретение Второго Пришествия Господня, когда Господь сойдёт с неба. Не мы, живущие, будем к тому времени первыми, кто сподобился изменения в нетление — «мёртвые во Христе воскреснут прежде», то есть прежде самого сошествия.

Последовательность событий, о которых идёт речь у апостола Павла, видится нам следующим образом: «мы, живущие, остав-шиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших; потому что мёртвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе», когда «Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдёт с неба». И переставля-ем слова в этой фразе мы совсем не для того, чтобы перекроить смысл, а чтобы правильно расставить ударения и сделать более отчётливой её связь с другими свидетельствами Писания: «Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших во Иису-се Бог приведёт с Ним» (1 Фес. 4: 14); «Наше же жительство — на небесах, откуда мы и ожидаем Спасителя. Господа нашего Иисуса Христа, Который и уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он дей-ствует и покоряет Себе всё» (Флп. 3: 20, 21; курсив мой. — И.Б.). Похоже, что «частный суд» (2 Кор. 5: 10) является для достигших

святости тем последним судом, после которого на Страшном суде они сами будут судьями, а не подсудимыми: «Разве не знаете, что святые будут судить мир?.. Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?» (1 Kop. 6: 2, 3).

Итак, побеждающие «мир сей», не принимающие его начер-тания всеми своими делами, мыслями и устремлениями, могут соединиться со Спасителем ещё до Его Второго Пришествия и до-стичь того первого воскресения, о котором говорит Иоанн Бого-слов. И это первое воскресение будет для них последним и окон-чательным. Именно о нём устами Павла мечтают верные, именно его они ждут: «…Мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа» (2 Кор. 5: 8); «Ибо для меня и жизнь — Христос, и смерть — приобретение.... Влечёт меня и то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, пото-му что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1: 21, 23, 24); «Ибо мы, находясь в этой хижине, возды-хаем под бременем; потому что не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью» (2 Кор. 5: 4)…

Зверь, которого нужно победить, — это не какая-то конкрет-ная личность, которая рано или поздно должна появиться на аре-не мировой истории, ибо в таком случае Откровение представ-ляло бы собой набор бессмысленных и бессвязных образов. Да и не может такая книга быть почти наполовину написана ради обозначения «примет» одного-единственного человека, даже если душа его совершенно развращена и разрушена. Слишком уж гран-диозно и устрашающе выписан «зверь», чтобы предполагать, что за ним скрывается всего лишь один несчастный помешанный. Да и какой вес имела бы победа над таким помешанным? И в чём бы она заключалась? В непользовании его купюрой или кредитной картой?

Даже самые поверхностные размышления о звере, о первом воскресении и о других образах Апокалипсиса убеждают нас в том, что практически все существующие его толкования оста-ются крайне неудовлетворительными. Откровение — не шпар-галка для проверки политиков и религиозных харизматиков и не головоломка, недостающие части которой нам ещё когда-нибудь покажут. Мы хотим предложить читать Откровение не как набор разрозненных и малопонятных видений, а как одно целое виде-ние, образы которого то приближаются к нам, то отдаляются на некоторое расстояние, чтобы мы могли видеть этот мир в деталях и целости, с неба и с земли, глазами праведников и грешников. Мы не будем толковать Апокалипсис, так как для этого у нас нет даже элементарных знаний. Мы просто укажем на то, что кажется нам очевидным и что поможет читателю самостоятельно связать все его образы.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

194

АРМАГЕДДОН

Мы не можем прочесть Откровение правильно оттого, что на-шему взгляду недостаёт места, широкого угла зрения. А без них остаётся непонятной композиция, и каждый отдельный её фраг-мент живёт самостоятельной жизнью, оставляя простор для са-мых разнообразных толкований.

Мы указали на зверя как на одну из самых заметных фигур в эпическом полотне Апокалипсиса и хотим ещё раз подчеркнуть, что Апокалипсис — это, безусловно, картина, видение, а в картине не может быть линейного сюжета, разворачивающегося в строго определённом направлении. Никакую картину невозможно опи-сать как простую последовательность деталей, не представляя её целиком. Именно поэтому апостол и предлагает «надлежащее быть вскоре» увидеть прежде как пережитое и узнаваемое. Гря-дущего не может быть без прошлого, и для погружения в канву событий Агнец снимает печати, начиная делать это в том порядке, в каком они ставились, так что последняя — явление победонос-ного всадника на коне белом (Откр. 6: 1, 2) — становится первой.

Полотно, которое открывается после снятия всех печатей, не имеет сюжета в строгом смысле слова. И какие бы подробности ни привлекли наше внимание, ясны они будут только при усло-вии, если мы видим именно картину, а не набор фрагментов, снабжённых учёными комментариями. Именно поэтому мы пред-почитаем дилетантский взгляд простого зрителя, не подразуме-вающий никаких сложных толкований, а просто выделяющий то, что «приглянулось» больше всего, не утрачивая при этом воспри-ятия целого. Естественно, у каждого зрителя свой взгляд, и поэто-му интересным полотно Апокалипсиса станет тогда, когда люди начнут делиться своими наблюдениями: ведь то, что ускользает от взгляда одного человека, восполняется взглядом другого, а все вместе эти взгляды могут явить нам полноту Откровения, недо-ступную для индивидуальных толкований.

Кроме того, для правильного восприятия целого важно соста-вить представление о технике написания полотна или, точнее, об авторских приёмах живописца. Многие сюжеты в Откровении пересекаются, одни и те же персонажи неожиданно появляются в местах, довольно далеко отстоящих друг от друга, — так, слов-но художник сначала писал, например, Ангела с трубой в одной руке, потом приписывал ему в другую руку «чашу гнева», и только после этого оказывалось, что этот Ангел должен быть изображён сходящим с небес на землю...

Одни и те же события описываются по-разному, с разных то-чек зрения, и примеров такого рода в тексте Откровения немало: «Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая ог-нём, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью» (Откр. 8: 8); «Второй Ангел вылил чашу свою в море: и сдела-лась кровь, как бы мертвеца, и всё одушевлённое умерло в море» (Откр. 16: 3). В первом случае вода в море становится кровью от того, что в него обрушивается пылающая гора, а во втором вместо горы в море опрокидывается чаша гнева. Подобные параллели очевидны для всех трубящих Ангелов и всех Ангелов, выливаю-щих чаши, хотя в действительности параллелей в каждом эпизоде может быть гораздо больше. Труба пятого Ангела, например, низ-водит с неба на землю некую звезду: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воз-дух от дыма из кладязя» (Откр. 9: 1, 2). Так же мрачно на земле

становится после того, как пятая чаша гнева Божия выливается на престол зверя: «Пятый Ангел вылил чашу свою на престол зве-ря: и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания» (Откр. 16: 10). К этому же событию рассказчик, скорее всего, обращается ещё один раз — похоже, что падшая звезда тож-дественна «Ангелу, сходящему с неба» накануне первого воскре-сения: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей» (Откр. 20: 1). Саранча же, вышедшая из кладезя бездны после пятой трубы (Откр. 9: 3–12) вполне может быть тождественна конному войску, явившемуся после освобождения «четырёх Ангелов» (Откр. 9: 15–17).

Таким образом, Откровение не плодит множество новых сущ-ностей в каждой новой главе, а описывает один и тот же их на-бор с разных сторон и в разных ракурсах. Такой подход позволяет зрителю видеть одни и те же картины происходящего в различ-ном духовном и символическом значении. То, что трубит на небе, изливается на земле. То, что в одном случае являет многочислен-ность и неразборчивую прожорливость (саранча), в другом обо-значает стремительность и боеготовность (конное войско), но разные стороны сущности при этом отчётливо сопоставляются между собой: «По виду своему саранча была подобна коням, при-готовленным на войну…» (Откр. 9: 7; курсив мой. — И.Б.).

Помимо постоянно возникающего «стереоэффекта», в слож-ную структуру полотна вовлекается время, позволяя нам оказать-ся в череде событий пророчества, принять в них непосредствен-ное участие. У нас на глазах снимаются печати, уводя в прошлое, и из-под последней печати, которая когда-то была поставлена первой, прошлое обращается вспять и начинает надвигаться сво-ими образами, делая нас соучастниками происходящего, увлекая вслед за собой в грядущее. Между тем самого далёкого грядущего в Апокалипсисе совсем не так много, и всё оно помещается в по-следних двух главах книги. И далеко не все заметные эпизоды, несправедливо заброшенные толкователями в будущее, на самом деле этому будущему всецело принадлежат.

Один из самых характерных примеров такого рода — история двух пророков, «двух маслин и двух светильников» (Откр. 11: 4), которых традиционное толкование обычно отождествляет с Ено-хом и Илией. На наш дилетантский взгляд, никаких примет для такого отождествления в тексте нет. Ничто не указывает на то, что два пророка из Откровения — это те, кто был живьём вознесён на небо. Между тем узнать их легко — достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что речь идёт о Моисее и Илие. Откровение свиде-тельствует, что два пророка «имеют власть затворить небо, что-бы не шёл дождь на землю во дни пророчествования их; и имеют власть над водами, превращать их в кровь, и поражать землю вся-кою язвою, когда только захотят» (Откр. 11: 6), и это совершенно совпадает с тем, что говорится о них в других библейских кни-гах. Ведь именно Моисей и Илия прославились затворением неба и превращением воды в кровь. Не забудем также о семи казнях, которые через Моисея были посланы на египетскую землю! Оста-ётся лишь понять, что имеет в виду Откровение, описывая их ги-бель («И когда кончат они свидетельство своё, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьёт их»; Откр. 11: 7), хотя и это не слишком сложно. Убийство зверем Илии — это не что иное, как отказ принять свидетельство Предтечи и всех его предшественников-пророков. Соответственно, убийство Мои-сея — отказ от того же свидетельства, содержащегося в Пятикни-жии, то есть в законе. Свидетельства о Мессии.

Три с половиной года («тысячу двести шестьдесят дней») за-кон и пророки свидетельствовали вместе со Христом, свидетель-ствовали в полном смысле слова — о каждом Его шаге, о каждом действии (ср.: Ин. 5: 45, 46). Это было духовное свидетельство, и духовным было и их убийство, причём убили их там же, где и «Господь их распят» (Откр. 11: 8; здесь правильнее читать «их», а не «наш», как в синодальном переводе). Что касается великого страха, который «напал на тех, которые смотрели на них» (Откр.

11: 11), то свидетельство это явно отсылает нас к рассказу о Пре-ображении Господнем на Фаворе (Мф. 17: 3). Под смотрящими, скорее всего, имеются в виду присутствовавшие при Преображе-нии апостолы Пётр, Иоанн, Иаков — ведь ни из чего не следует, что на пророков смотрели именно враги, о которых речь пойдёт только в следующем стихе.

Два пророка были, по сути, покровителями Израиля, и имен-но к их авторитету всё время апеллировали враги Христа. Ко-гда же Господь оставил дом Израиля «пуст», синагога духовно опустошилась — именно потому, что перечеркнула, отвергла те

свидетельства, которыми обладала через закон и пророков. Что касается трупов и гробов, о которых идёт речь в этом эпизоде, то понимать их надо аллегорически, как и подразумевается в самом тексте: «И трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят» (Откр. 11: 8; курсив мой. — И.Б.). Город — это аллегория Иеру-салима, который был «оставлен» (Египет) и «сожжён» (Содом) за свою нераскаянность.

Удерживая в голове целостную картину Откровения, мы можем постепенно, шаг за шагом открывать для себя значение и смысл отдельных его эпизодов — даже в тех случаях, когда традицион-ные толкования искажают их до полной неузнаваемости. Процесс этот, тем не менее, — сложный и долгий и, конечно же, вряд ли по плечу одному человеку. Решить такую задачу можно только всем вместе, и когда-нибудь, наверное, мы сможем приблизиться к её решению. Ну а сейчас нам остаётся бросить ещё только один, про-щальный взгляд на текст, который так сильно занимает человече-ское воображение уже почти две тысячи лет…

Одним из центральных сюжетов в композиции Откровения, несомненно, является Армагеддон — брань, на которую подняли царей земных бесовские духи «в великий день Господа Вседержи-теля» (Откр. 16: 13–21). Наверное, если бы Апокалипсис писал не евангелист Иоанн, а, например, Илья Глазунов, то в центре своего коллажа он непременно поместил бы проваливающиеся города, падающие небоскрёбы, грибы от ядерных взрывов или что-нибудь не менее эффектное и устрашающее. Но, слава Богу, откровение записано Иоанном, и его картина, будучи достаточно эффектной, содержит, тем не менее, вполне конкретные указания на то, какое именно событие имеется в виду: «Седьмой Ангел вылил чашу свою на воздух: и из храма небесного от престола раздался громкий го-лос, говорящий: совершилось!» (Откр. 16: 17). Разве мы настолько бесчувственны, чтобы не узнать этот «громкий голос»? Ну давай-те попробуем вместе, напряжёмся и вспомним — ведь это совсем не сложно: «Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух» (Ин. 19: 30); «Иисус же, возгласив громко, испустил дух» (Мк. 15: 37). «И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое!

И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его» (Откр. 16: 18, 19).

Да, всё уже свершилось. Армагеддон свершился около двух тысяч лет назад на окраине Иерусалима на вершине небольшо-го холма по названию Голгофа, когда «предстaша цaрие зeмстии, и князи собрaшася вкyпе на Господа и на Христа Его» (Пс. 2: 2). Именно в этот день произошла всемирная невидимая брань Гос-пода Иисуса Христа со всеми силами тьмы «мира сего». В этот день ад был взломан и царство сатаны было разорено.

Наверное, на этом следует закончить наше рассмотрение От-кровения. Не будем же мы доказывать, что пророчество на самом деле давно уже свершилось и что Иерусалим и вправду стал «горо-дом трех религий» («город великий распался на три части»; Откр.

16: 19). Или, вновь оглядываясь вокруг, убеждаться, что «Вавилон великий (великая)» вновь «воспомянут пред Богом» и снова об-рёл свой шанс… Мы и так знаем, что мире существовал только один народ, в сердце которого жила вера в Истинного Бога, — Из-раиль. Этот народ, несмотря на обилие внешних врагов, смог, тем не менее, создать своё государство, где вера в Яхве поддержива-лась соответствующим культом. И именно эта вера давала воз-можность народу Израиля противостоять находившемуся вокруг него «Вавилону».

Еврейская государственность была выкорчевана легионами Веспасиана и Тита, и с тех пор Новый Израиль вырастал уже в нед рах самого Вавилона, находясь как бы над ним и с ним никак не смешиваясь. Все «христианские» империи и государства, как они себя именовали, оставались, по сути, лишь «воспомянутым Вавилоном», ибо Новый Израиль не имел духовного права создать свою государственность после отмирания самого главного, что оправдывало и даже делало необходимой государственность Вет-хого Израиля — Закона. Мы думаем, что если когда-нибудь и бу-дет создано теократическое христианское государство, где будет «искоренено» всё, видимо напоминающее о Вавилоне, то это бу-дет государство антихриста и просуществует оно недолго. Впро-чем окончательное выползание зверя наружу может произойти любым другим путём, и не нам угадывать — каким. Мы не гада-ем на Апокалипсисе, как и не навязываем никому свой взгляд на

него. Мы всего лишь хотели показать на примере одной библей-ской книги, насколько невнимательно христиане относятся к Пи-санию, обожествляя его букву и совершенно перестав домогаться смыслов. Обессмысленное Писание годится разве лишь затем, чтобы целовать его обложку, и в таком виде оно нужно только зверю, который (надо отдать ему должное) делает всё, чтобы люди утратили смысл Благой Вести и стали его безвольной игрушкой, на которой можно рисовать свои начертания.

Армагеддон свершился. Но он свершается и по сей день в душе каждого верующего человека, каждого, следующего за Христом. «Мужайтесь: Я победил мир», — сказал Господь выходящим вме-сте с Ним на Армагеддон, на эту последнюю для каждого из нас битву. С того времени, с момента свершения, Армагеддон — это состояние нашего сердца, которому заповедано узнавать «гром-кий голос» своего Спасителя, если мы хотим войти в Его покой.